16.06.2019: АНТИБОЛЬШЕВИСТСКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ КАЗАКА ВЛАДИМИРА МЕЛИХОВА
   
   
   
    Мы продолжаем публикацию корреспондента «Русского Вестника» с основателем подольского Музея антибольшевистского сопротивления Владимиром Мелиховым.
   
   – Что составляет сегодня материальный фонд музея?
   – Здесь 800 квадратных метров, представленных для экспозиции. Это – архивные документы, письма и фотографии, живопись, образцы униформы и предметы обихода. Это уникальные артефакты, которые нигде еще не найти, как воспоминания Николая Зайцева, героя Русско-японской войны, с изображением которого делали открытки до революции и который потом оказался в вермахте. Там он объясняет, как он туда попал, рассказывает жуткие эпизоды войны. Есть личная одежда командира Ижевско-Воткинского полка Белой армии, того, который сформировали рабочие завода. Или одежда сестры милосердия, поражавшая своим благородным видом, или архив хора С. Жарова, лучшего хора донских казаков зарубежья. Визуализация необходима, чтобы усваиваемая информация связывалась с конкретными образами. Поэтому мы демонстрируем плакаты в том числе.
   В 2010 году между экспонатами было больше свободного пространства, но правильное дело имеет свойство само по себе «обрастать мясом». Узнав об открытии нашего музея, люди стали предлагать экспонаты: кто по нужде продавал, а кто дарил и передавал. Где-то подключались фонды белой эмиграции в зарубежных городах или при храмах: отдавали, если видели, что потомки уже полностью ассимилировались и утратили интерес. Допустим, богатейший Военно-морской музей русских офицеров в Сан-Франциско вообще закрылся. От них здесь те модели-копии кораблей, сделанные самими матросами и офицерами, которые на них служили. Или материалы по С.Л. Маркову: архивные документы, переписка, фотографии, личная икона, бывшая с ним на фронте всю войну, портреты, которые заказала его жена. Весь этот архив передала, когда почувствовала, что отходит к Богу, правнучка генерала – монахиня на Святой земле. Другой огромный пласт документов по адресам и захоронениям передали потомки чинов Собственного конвоя Его императорского величества – того самого, куда отбирались самые храбрые воины всех народов империи, включая казаков. Чем больше распространялась молва о музее, тем больше мы получали таких даров. Потомки тех, кто жил и умер тогда ради России, увидели, что есть здесь те, кто продолжает их дело, и они смогли, наконец, передать нам их наследие. У нас установились очень хорошие отношения с сыновьями – теми немногочисленными, кто еще жив, этих эмигрантов. Вы можете посмотреть книгу отзывов и увидеть, кто приезжает к нам со всего света. Вот недавно были из Чехии, Болгарии, Австралии.
   
   – Если потомки белоэмигрантов увидели здесь преемство и из-за рубежа Вашу деятельность оценивают позитивно, то в России у Вас сложности?
   – Да здесь тоже не от народа негатив, а от тех, кто на службе у государства. Народ все равно понимает и чувствует. Очень интересно бывает общаться с людьми старшего поколения, заставшими войны и 30-е годы, а не теми, для кого СССР – это только вкусное мороженое и относительное благополучие брежневского периода. К нам приезжают от обществ ветеранов труда или инвалидов: вот абсолютно советские люди же, но видят это все и подсознательно понимают, в какой лжи они жили. То есть молодые люди, которые интересуются и многое знают, пожилые, которые через многое прошли, – все здравомыслящие, понимают.
   Не понимают, а может, и понимают, и потому борются пропагандисты и организации, которые оболванивают население, но развалятся при первом же признаке снижения материального достатка. Если преследования со стороны нынешний власти не остановятся – и музей, и вся эта усадьба будут уничтожены. Это касается не только меня: в 2015 год увеличили кадастровую стоимость земли, и у меня налог вырос в 37 раз. В других странах достаточно повысить на 2–3%, и там уже шум-гам, а у нас после такого тишина. Бастовать почти некому, потому что люди лишены собственности, все выживают или переживают в этих «муравейниках», где происходит уничтожение человеческого достоинства. Нужны средства, чтобы содержать все это, поэтому сейчас стоит вопрос о продаже части усадьбы. В этом случае придется спиливать деревья под застройку, а ведь у нас в поисках спасения собралась вся живность поселка. Хорошего ждать не приходится.
   
   
   – Ваши мемориалы и музей вызывали вопросы у правоохранителей?
   – Только мы открываем мемориал в 2007 году на Дону, на меня тут же заводится уголовное дело. В центре памятника расположен собирательный образ атамана Всевеликого войска Донского как символа казачьего самоуправления, так же так расположен музей и памятник партизанам-чернецовцам, поминальные кресты на особых местах. Я приезжаю сюда, и начинаются обыски. Я знаю, что еще с начала 90-х нахожусь под пристальным наблюдением после того, как мы построили первый в России храм Царственных Мучеников, относящийся к РПЦЗ, и установили памятник Государю императору Николаю II работы В.М. Клыкова. Ведь тогда Московская Патриархия еще не признавала святости убиенной Царской семьи. Хозяйственная деятельность и налоги – это слабое место, за которое легко взяться, но я скрупулезно платил налоги и вел дела. Они-то полагали: раз есть деньги на строительство таких объектов, должны быть какие-то нарушения. Все проверили, а придраться не к чему! Тогда начали фальсифицировать дело и создавать нетерпимые условия, чтобы я сам сдался: меня просто взяли да посадили в СИЗО, где я провел восемь месяцев, за которые расследование вообще никуда не сдвинулось. К тому моменту поднялась волна общественного возмущения в Подольске, и дело сбрасывается в суд. На первом же заседании судье стало понятно, что все дело – блеф от начала и до конца, и он сразу выпускает меня из-под стражи. Через некоторое время решение Арбитражного суда опровергло обвинения. Дело направили на дорасследование, потом потеряли и до сегодняшнего дня не могут найти.
   Только закончилось это дело, как члены организации «Коммунисты Дона» подняли хай: «Мелихов создал фашистский мемориал, и нет ему места на святой шолоховской земле». Обвиняли на основании того, что на памятнике был барельеф «фашистского прихвостня» П.Н. Краснова, который уже сняли, а атаман А.М. Назаров, расстрелянный в 1918 году, тоже, видимо, фашист, как и А.М. Каледин или В.М. Чернецов, погибшие от большевистской власти в том же 1918 году. Но у «Коммунистов Дона», видимо, все фашисты. Одна за другой пошли публикации, но суд мы выиграли, доказав, что это никакой не фашистский мемориал. Однако тут с подачи депутата Госдумы от КПРФ Н.В. Коломейцева за дело взялась прокуратура. Реестровые казаки вели пропагандистскую работу против мемориала. Накал нарастал в последующие 2–3 года, параллельно прокуратура направляла предписания: «…вам следует закрыть то-то и то-то». Есть такая форма: предостережение о недопустимости экстремистской деятельности. Поскольку данные предостережения были необоснованными, мы их отменяли, и тогда нас начали просто мордовать. Вот, например, приходит лесник, заявляет: «У вас тут граница лесхоза», – и отрезает музей или конюшню. Ему предоставляешь договор купли-продажи земли, кадастровые номера, показываешь карту с границами, то есть спорить тут не о чем, но они пишет заявление в прокуратуру, которая, соответственно, направит это в суд. В итоге суд разберется и примет наше решение, но мы потратим на это три месяца. Аналогично администрация Еланской заявляет: «…вот у вас угол вышел на общественный песок...» С моей стороны нет нарушений, но опять потрачу три месяца на суд. Таких эпизодов – великое множество, и из них складывается картина, где я за 8 лет, с 2007 по 2015 год, провел 480 дней на прямых судебных заседаниях, не считая подготовки к судам, проведений всевозможных экспертиз и прочих процедур, необходимых для доказательства своей правоты. Фактически восемь лет я провел за этими занятиями.
   
   
   – И тут новый скандал – с оружием...
   – Примерно в 2013 году часть общественности Ростова обратились к администрации австрийского города Лиенца, где находится казачье кладбище, с инициативой построить храм. Там покоятся в основном женщины, дети, старики, которые погибли или покончили с собой во время их выдачи англичанами Советскому Союзу в июне 1945 года. За этот храм брались раз пять еще с 1949 года, но каждый раз не договаривались. А тут реестровые казаки и общественность Ростова приехали в Лиенц, сказали, что имеют средства на постройку. Муниципалитет Лиенца собрал жителей и объяснил причину, потому что там подобные вещи делаются либо при полном одобрении, либо при одобрении большинства. Австрийцы одобрили идею, и власти выделили землю. Это – редчайший случай, когда землю отводят бесплатно. Но где-то к 2014 году инициативная группа вдруг сообщила, что денег на строительство у них нет. Австрийская сторона в шоке: как это, уже полтора года ведется проектирование, шла работа с общественностью, и все зря? И тут вспомнили наш мемориал. Когда ко мне приехали со словами, что если все сорвется, репутация казаков сильно пострадает, я прямо ответил, что у меня и так два мемориала и на них уходят все деньги, поэтому все, что я могу, – это организовать сбор средств и самостоятельно утвердить проект, взяв чертежи с нашего храма Царственных Мучеников. Требовалось около 150 тысяч евро для строительства. Я обратился к людям, и они откликнулись, но тут же начались те же самые дебаты, что и у предшественников: в какой юрисдикции будет церковь? кто будет руководить? и т.д. Я понял, что надо это пресечь, пока дело не развалилось, и решил, что это будет не культовый храм, а храм-памятник вне какой-то юрисдикции, но служить там будет Русская Православная Церковь Заграницей. Само здание будет на балансе «Черного креста» – международной организации по охране военных захоронений с австрийским филиалом, в ведении которой все эти годы было кладбище. Пошел активный сбор средств со всего мира, и за год мы возвели храм.
   На открытие в 2015 году собираются делегации казаков и белоэмигрантов из разных стран, планируется большая конференция. За неделю до церемонии ездил в Австрию с ревизией и благополучно вернулся. На этот раз в Домодедово мой паспорт уносят со словами о проверке достоверности, хоть показываю свежий штамп: я был там неделю назад. Держат полчаса, затем подходят двое: мы не можем вас выпустить. У вас паспорт испорчен. А открываю, а в нем аккуратно бритвой вырезан лист. Разразился скандал, мне приписали, что я хотел пересечь российскую границу по испорченному паспорту. В результате меня не выпустили, и на открытии все выступления, включая мэра Лиенца и председателя «Черного креста», статьи в австрийских газетах были не столько о храме, сколько о творимом беспределе. К тому же эмигранты стали писать в российские посольства по тем странам, где жили: в Австрии, Германии и т.д.
   Через несколько дней у меня в доме происходит обыск. Участвуют 20 спецназовцев с автоматами, восемь сотрудников ФСБ и еще какие-то люди. Одновременно канал НТВ показывает сюжет, заявляя, что Мелихов хотел скрыться в Австрии, потому что он организатор перевозки оружия с Украины в Россию для террористических актов. Большего бреда придумать нельзя, но это явилось основанием для взятия нашей «крепости» спецназом. Они ворвались в дом без всякого дозволения, разошлись по всему дому, где живут, по сути, четыре семьи: мои дети и внуки – двенадцать человек. Всех подняли с постелей и спустили вниз. Меня – последним. Когда они подошли с автоматами, я только спросил: «А как вы будете обыск проводить? Мы же прошли уже весь дом и могли подбросить все что угодно, хоть гаубицу». По закону обыск начинается с порога дома, когда хозяин пускает сам, а не когда его вытаскивают в последнюю очередь, облазив весь дом. Они закрыли детей на кухне, и 12 часов я ходил с ними по дому, где они нашли патроны от ТТ и музейные экспонаты, например: деактивированный револьвер Раста и Гассера 1898 года, к которому еще в 1924 году закончили выпускать боеприпасы. Патроны явно подбросили, причем, не понимая, где именно я живу, – в детскую комнату. Забрали эти патроны, музейное оружие и книги по Второй мировой войне – у нас до 20 тысяч томов книг в библиотеке. Надо было набрать кучу, чтобы новостийщик потом сказал, что собрали огромное количество оружия и материалов с фашистской символикой и правильно, что его не выпустили в Австрию. Причем постановление об обыске выдал даже не местный, а Ставропольский суд, потому что якобы в Ставропольском крае кто-то сообщил, что Мелихов занимается вывозом оружия с Украины. Экспертиза была чудовищной: даже пневматический пистолет, на который был сертификат, был зафиксирован как боевой. Это был датский револьвер 1911 года, просверленный, не способный к возвращению в боеспособное состояние. Это шумовое оружие, которое даже шариками стрелять не может, но его зачислили в боевые пистолеты. Абсурд! Эксперт должен разбираться, а не судить только по внешнему виду. Но этого было мало, поэтому и были вдруг найдены патроны. Как только они сообщили об этом обнаружении, я сразу предложил взять биочастицы, потому что знал, что ни моих следов, ни моих детей на них быть не могло. Но они отказались.
   Через год меня выпустили в Лиенц, после чего выходят публикации. И тут прокуратура снова возбуждает уголовное дело. И если до этого у меня даже подписки о невыезде официально не было, потому что дело то открывалось, то закрывалось и придраться было не к чему, то теперь мне назначали то домашний арест, то подписку о невыезде и передали дело в суд. Судья сразу была на нашей стороне: «Ни одного доказательства – да о чем разговор!» Мы уже расслабились, потому что все очевидно, но через пару недель заседаний все меняется. Раньше судья соглашалась вместе сверять протокол судебных заседаний и делать пометки, если мы с чем-то не согласны, а теперь отказалась. В общем, признала револьвер Раста и Гассера М1898 боевым и приговорила к году ограничения свободы. Мы заявили, что она сфальсифицировала доказательства уголовного дела, и потребовали протоколы, но она отказалась к ним обращаться, а это прямое нарушение ОПК. Ее перевели в Областной суд, и стало обращаться по протоколам не к кому. Мы дошли до Верховного суда, до Конституционного суда и везде написали, что нарушение вроде есть, но последующие суды же рассматривали наши замечания, и, получается, все правильно.
   Этот год ограничения свободы до ноября 2018-го я провел в Подольске. Она поставила мне границей передвижения Московскую область, и мне в областном суде на полном серьезе говорили: ну что вы так возмущаетесь? Это же очень мягкий приговор! Вы понимаете логику: меня осудили просто так, а я должен еще сказать спасибо, что не повесили! Когда в ноябре срок окончился, мне вдруг сообщают, что еще год я не могу выезжать за границу. Тогда я обращаюсь во все инстанции, но почти все отмалчиваются за исключением прокуратуры, которая ответила, что ограничений нет.
   И только я подумал, что этот этап закончился и можно жить дальше, как в январе 2019-го в станице Еланской – обыск. Вы представьте, мне приписали создание экстремистского сообщества с целью свержения власти! Ничего глупее придумать нельзя! Я не состою ни в каких политических организациях, потому что на сегодняшний день не вижу той организации, которая бы занималась объединением, а не разъединением, хотя со всеми и поддерживаю дружеские отношения. После обыска у нас изымают около 12 книг, которые у нас печатаются: полное собрание сочинений П.Н. Краснова, по истории Гражданской войны на Дону, рейду генерала К.К. Мамантова, Казачьему стану и т.д. Видимо, эти книги должны послужить основанием для обвинения в подготовке к свержению власти, и, судя по тому, как часто фальсифицировали раньше, если захотят что-то найти, то найдут. И это несмотря на то, что в печатаемых книгах того же Краснова, которые он писал после 1905 года, он, наоборот, говорит о недопустимости терроризма, революционных потрясений, о том, что должно идти эволюционное развитие России. То есть в современном понимании, с точки зрения тех же современных либералов, которые называют государственников ватниками, П.Н. Краснов – «ватник» в кубе! Но какие-то люди обращаются с жалобами в прокуратуру, что Мелихов издает экстремистские книги. Причем обращаются представители левопатриотических движений, как «Красная весна» – филиал «Сути времени» С. Кургиняна, последователи А. Проханова либо просто настроенный на определенный лад обыватель. Через три-четыре месяца будет ясно, чего ждать от очередной экспертизы. Страшно то, что я увидел на последнем судебном заседании: в ситуации, когда следствие ничего не смогло доказать, суд сам сработал как часть репрессивного аппарата.
   
   
   – При этом антифашистские организации не писали жалобы за пропаганду?
   – В том-то и дело, они даже подтверждали, что никакой пропаганды фашизма тут нет! Здесь мы занимаемся исследованием трагической страницы отечественной истории и пытаемся разобраться, как же так вышло, что миллион граждан перешел на сторону врага. Не десятки и сотни, а порядка миллиона людей – это серьезно. Казаки бросали дома, нажитое имущество и шли в никуда, на смерть. Зачем? Мы должны разобраться в причинах, которые побудили их так поступить, чтобы предотвратить в будущем подобные ситуации. Это попытка осмыслить, понять и не допустить повторения. Вот это мы изучаем, а со стороны это преподносят как пропаганду.
   
   – В чем Вы видите основную причину этих преследований?
   – Раньше я думал, что это советский менталитет – причесать всех под одну гребенку, но пришел к заключению, что это – целенаправленная программа. Меня многие знают в среде казачества и в общественной среде. Это и патриотические, и либеральные круги, причем люди, которые готовы глотки друг другу грызть, приходя в музей, видят все трагедии и ошибки и начинают разговаривать между собой нормально. Я не пытаюсь заниматься политикой, но к нам ведь приходят разные люди: и монархисты, и либералы, и коммунисты – не оголтелые и сидящие на деньгах ради пропаганды, а нормальные – и все делают выводы. Все понимают, что без соединения здравомыслия в едином направлении ничего изменить нельзя.
   Мы ведь проиграли Гражданскую вой­ну по этой самой причине: одни – за «единую и неделимую», другие – за самостийность, третьи – за что-то еще, а большевики остались в стороне. Но главная проблема была в большевиках, и надо было идти на договоренности, чтобы разбить врага, а дальше, при нормальном развитии событий, уже можно было бы что-то откорректировать и решить, но уже на основе процедур, которые вы сами создали, а не с помощью ружья и террора.
   И если в первом случае лучшие уничтожались, но все-таки в Российской Империи сформировалась определенная общественная среда, где не все были подлецами, и у достаточного числа людей даже после революции совесть сохранилась. Благодаря этому в Советском Союзе развивались промышленность и наука, базируясь вот на этом воспитании. Но на какой базе мы что формируем наше сегодня? Мы прекрасно видим, как воруют и на стратегических разработках, на космодроме, то есть совестливой массы людей уже не стало. А если мы в таком состоянии переживем и настоящее, то не останется даже зачатков человечности. Сегодня следует говорить о психологическом и нравственном здоровье нации. Посмотрите на телевизионную пропаганду, где народ доводят до состояния быдла! Разве после такого мощного психологического воздействия человек может стать другим, даже если нынешняя власть изменится? Что он сможет передать новому поколению, если новое поколение на других информационных волнах сможет найти любую информацию, если захочет? Естественно, это сказывается на нашей повседневной жизни. Повсюду примеры деградации, где дети выбрасываются из окон или живут в пещерных условиях, на улицах и пешеходных переходах – мордобой, в общественных местах – хамское отношение. То есть эта среда не только развращает людей, но и обесчеловечивает их. Люди озлоблены, ищут врагов вокруг себя – это же создано рукотворно.
   
   – До революции православная вера сдерживала в народной массе зверя, потом вырвались худшие черты и религию подменили идеологией, а в постсоветский период у людей вообще не осталось ориентиров?
   – Вы говорите, что вера сдерживала, но вспомните революционный период! Эти крещеные люди, которые ходили в церковь, сдирали кожу, сжигали и закапывали заживо таких же русских людей. Как христианская мораль могла позволить им творить такое? Ведь негативный фактор необразованности действовал не только в общественной среде, но и в религиозной, когда сами священники не могли дать надлежащих ответов на вопросы. Если почитать воспоминания казаков за 1916 год, когда они сталкивались с невежеством крестьян, там всплывают обоснованные рассказы о драконах и ведьмах, о прочих невероятных вещах. Казаки смотрели на них и не могли понять, откуда эти люди пришли, раз на полном серьезе говорят такое. Или достаточно взять воспоминания о революции 1905 года, когда на сигнал о поджоге очередной дворянской усадьбы посылали казаков. Впоследствии их образ испохабили, им вменяли, что они рубили революционные толпы, но они делали это, когда опасность грозила другим людям, хотя в целом были против, потому что были военными людьми, а не карательными отрядами. Просто они предостерегали еще большие жертвы.
   И вот есть рассказ одного казака, когда они приехали к усадьбе с опозданием. На пороге дома лежали женщины и дети, усадьба горела, а по всему двору – резаные коровы, овцы и хлеб. Казаки зачинщиков похватали и остались на месте до новых распоряжений. Конечно, все печальны из-за увиденного, но все равно собираются вместе вокруг костра, поют, как всегда, казачьи песни. И тут повылезали те самые крестьяне, потянулись к их костру: казачки, да мы ж невиноваты! Казаки их поначалу отвергли, но спрашивают: а кто ж виноват?! Кто вам дал право лишать человека жизни, которую дал Бог? Но они вообще не понимали этого! Они не понимали, что, учиняя насилие, они нарушают самую главную Божью заповедь. Ну а когда они начали раскаиваться в содеянном, тем более зачинщиков выявили и взяли, казаки спросили: ну хорошо, вы были недовольны помещиками, но зачем вы хлеб испортили, зачем скотину-то порезали? Они не могли понять: зачем те, без раздумий результат собственного труда уничтожали?
   Мы видим, что нравственное и церковное воспитание крестьян было не на высоте, но чем отличается система Российской Империи от всех последующих? Российская Империя по части образования делала огромные шаги, чтобы привить человеческие ценности как основу жизни общества, не разжигала страсти, а, наоборот, гасила их, не провоцировала грех как норму свободы, а объясняла, чем грех отличается от воли и свободы, она не пропагандировала зло и ненависть, а объясняла, почему зло недопустимо. Российская Империя делала это в отличие от Советского Союза, где это насаждалось, или в отличие от сегодняшней системы, где это продолжает насаждаться. В Российской Империи люди, пусть и были необразованны, но эволюционно развивались, то есть постепенно двигались по ступенькам вверх, а на сегодняшний день мы стремительно движемся по ступенькам вниз, как двигались и в советское время. В Российской Империи шло эволюционное развитие – и духовное, и нравственное, и профессиональное. Все очевидно: вот есть карта развития Российской Империи до 1914 года по показателям промышленности, роста количества школ, земств, медицинского обслуживания – без революции мы бы естественным путем пришли к достойной человеческой жизни. А на сегодняшний день мы скатываемся по ключевым показателям. Вот в чем я вижу принципиальную разницу.
   
   
   – Вы говорили о необольшевизме. А как оцениваете господствующую советскую топонимику и символику?
   – Когда что-то говорят про борьбу с памятниками в духе «Ленин – это наша история» или то же самое про П.Л. Вой­кова и кого-нибудь еще, я скажу: да, это наша история, но вопрос в том, как к этой ее части относиться. Что символизирует нынешняя топонимика в отношении общества? Она формирует сознание. Не ставят же памятники преступникам и злодеям! Если такой памятник есть, то он стоит в назидание, чтоб таких злодеев больше не было. А у нас памятники злодеям не в назидание, а для сохранения памяти о них как о каких-то государственных лидерах. Когда человек живет на улице Тухачевского – этот символ в нем живет, ведь он относится к своему дому с теплотой и мягкостью. Эта теплота невольно перекладывается и на образ М.Н. Тухачевского, и он уже не понимает огромной жестокости этого деятеля, потому что связывает его со своим местом проживания, он не думает о тамбовских крестьянах и том, кем был для них Тухачевский. То же самое в отношении к памятникам: мы вольно или невольно опускаем планку жестокости, которую этот коммунистический деятель проявил в отношении твоих дедов и родителей. Этого искажения ни в коем случае нельзя оставлять. Если эти символы остаются – значит, остается и часть сознания, которую эти символы формируют. Это как гигиена: полазал по грязи – помой руки! Нормальная топонимика объясняет нам, почему этот город назван Ростовом, а тот назван Тамбовом – этому предшествовала какая-то история. Новые названия даются не ради истории, а ради символа. Каждый клочок земли – это океан знаний, которые могли бы четко ориентировать человека, живущего в этом месте и понудить заняться изучением своих корней и связей с отечеством. Ведь все великое начинается с таких мелочей. У дерева изначально много корней, но если один корень обрублен, другой и третий обрублены – и дерево засыхает. А новый корень, искусственно привитый, не развивается, да и не разовьется, потому что одно дело – 70 лет истории, а другое – тысяча. Возвращение исторических имен – одна из важнейших задач дебольшевизации России, даже важнее изучения и дебатов по Гражданской войне, потому что эти имена и символы формируют сознание обывателя, а ему необходимы подлинные имена и символы, восходящие к корням и дающие ему конкретное представление о том, где он живет и кем является сам. А из этого и формируется здоровое общество.
   
   

Беседовал Филипп ЛЕБЕДЬ




  Copyright ©2001 "Русский Вестник"
E-mail: rusvest@rv.ru   
Error: Cache dir: Permission denied!

Rambler's Top100 TopList Rambler's Top100
Посадка и уход за садом и огородом

технический дизайн ALBION