13.12.2019: Владимир КРУПИН. ТЮРЕМНЫЙ РАССКАЗ
   
   
   
   
   Примерно с год назад в ближайшем, как ныне выражаются, Подмосковье в одной из церквей отпевали крупнейшего главаря подмосковной мафии – Хмурого. Такова была его партийная кличка. Попал я туда случайно, ехал совсем по другому делу. Автобус, подъезжая к церкви, остановился, и водитель сказал в микрофон: «Приехали».
   И улицы, и шоссе, и переулки – все было забито машинами иностранных марок. Сотни и сотни... Гигантский сверкающий «Икарус» пятился к воротам церковной ограды, отпевание заканчивалось. Старухи, объяснив мне, что отпевают большого бандита, спорили: осуждать или не осуждать батюшку за отпевание. Решили не осуждать – человек убит, а не то чтоб повесился или утопился. Но дивно было видеть, что в этих сотнях машин или около них сидят, стоят, прохаживаются сотни и сотни вооруженных людей. С автоматами, пистолетами, и они не только ничуть не стеснялись оружия, не гордились им, а оно было для них обычно, привычно, как зонтик при дожде. Милиции не было видно совсем. Лица парней показались мне очень приличными. Никто не курил, не жевал.
   Вынесли сверкающий красного дерева гроб, обитый по углам медью, задвинули в «Икарус», «Икарус» двинулся вослед за мигающей «Волгой», за ними четко и быстро выстроились «мерседесы», «вольво», всякие «БМВ», а через пять минут и наш автобус смог продолжать маршрут.
   – На кладбище пальба бу-у-дет! – протянула моя соседка по сиденью.
   И никто не спрашивал: где же милиция? что же это такое – среди белого дня, рядом с Москвой сотни бандитов, составляющие всего-навсего одну мафию из десятков других подмосковных, открыто хоронят главаря, льют слезы, ходят с оружием? Видимо, привыкли.
   – Они не нас стреляют, они же друг друга стреляют... – сказала женщина.
   Но легче ли было от такой мысли? Они же едят и пьют, так на что они едят и пьют? Кого грабят? Друг друга?
   Видевшие теленовости говорили: про этого Хмурого передавали, что он погиб от пули кавказской мафии.
   Прошел год. У меня появилась возможность побывать в тюрьме особого режима. Мне предложили, я согласился. Согласие мое было вызвано, скорее, лингвистическим интересом, нежели социальным. Описывать тюрьмы, пересылки, дома предварительного заключения очень любят наши демократы, чего у них хлеб отбирать. Офицер, предложивший мне побывать в тюрьме, пробовал себя в литературе, отсюда и наше знакомство. Встретившись в редакции, мы поговорили, что уже давно воровские, блатные, уголовные выражения стали частью нашей речи, вначале устной, потом и письменной. Все эти вертухаи, запретки, накопители, косяки, шмары, хазы и мазы уже, может быть, и невыводимы. Как им не жить, этим словам, если все время удабривается почва, на которой они растут.
   Знакомый мой офицер был, кратко говоря, опером, звался на жаргоне кумом, шел впереди меня через лязгающие двери. Пока изучали мой паспорт, я рассказал, конечно, ему известный анекдот о том, как Петька пишет оперу, а Чапаев спрашивает, о ком он пишет оперу. «Опер велел про тебя писать…» – ответил Петька.
   Офицер обещал мне подарить словарь уголовных жаргонов для внутреннего пользования, то есть не из тех, общедоступных, которые стали издаваться рядом с матерщиной и похабщиной, но служебный, то есть для посвященных. Еще он решил, что мне интересно поговорить с двумя зэками.
   – Нет, – отказывался я, – это же очень тягостно. Они сидят, смотрят и думают: ну болтай, болтай, ты-то сейчас за ворота пойдешь, а мы останемся.
   Офицер как-то даже весело посмотрел на меня:
   – А вы не думаете, что им тут лучше?
   – В особом режиме?
   
   
   – Именно. Не всем, конечно, но эти, особенно один, как на курорте. А так, на общаке, тянут по-всякому. Вчера двух накнокал, до зоны сидели на игле, у нас вроде от наркоты отскочили, а вчера застукал – чифирят, – говорил он на ходу. – Вольняшки за мазуту не только чай, любой баллон притырят.
   Думаю, он так же и жене вчера рассказывал о происшедшем, о том, как накрыл мазуриков, кипятящих в банке чай. Но, скорее всего, его жена, как жены и у всех нас, не любит слушать о работе мужа.
   Мы проходили мимо сидящих заключенных, только кто их так зовет нынче – зэки, и все. Зэки вставали, снимали шапки, опер махал рукой, они садились, а он продолжал разговор, начатый еще при первой встрече:
   – Упала культура, и начался лай, так ведь?
   – Тех, кто ронял культуру.
   – Так. Лаять легче, чем говорить. И пороков нет. Голубые уже и у нас за власть борются.
   – Запреты на пороки сняты специально. Они были б не нужны, будь высокой нравственность, цензура совести.
   – Учат убивать люди искусства, учат… – говорил офицер. – Прямая связь: убивают в кино, убьют и в жизни. И точно так же убьют.
   – Но почему же ваше министерство не выступит публично, не обратится в правительство, вы же должны...
   – Должны, да не обязаны, – отвечал он. – Мы много чего должны. Но только сейчас зэков больше слушают, чем нас. Почитать все это журнальное и газетное – тьфу! Зэки – страдальцы. Башку жене оттяпал – страдает. Малолеток насиловал – страдает. Интервью дает – учит, как жить. Да ведь и вас, патриотическую прессу, не слышно.
   – Не слышно, – согласился я. – Напишешь, напечатаешь тиражом 10 тысяч, а на тебя наплюют тиражом в 50 миллионов экранов.
   Мы повернули к двухэтажному длинному зданию. У входа стоял, стаскивая с головы серую шапку, седой мужчина. Поднялись в кабинет. Опер бросил на стол фуражку, ослабил ремни портупеи.
   – У зэков – дисциплина и законы, у нас – бардак и зависть. Нам их никогда не победить, – сказал опер, торопливо просматривая бумаги на столе. – Сидит зэк в карцере, просит курить – у врага просит. И враг – он его завтра зарежет – ему достает курить.
   – А глухари у вас есть? – спросил я, показав, что немного знаю язык тюрьмы. (Глухарь – это нераскрытое убийство. – В.К.)
   – Ни одного! – выпрямился опер. – Вот тоже важная тема. Следователи на воле давно ничего не раскрывают – повышения по службе, у нас хоть бы премия к Рождеству.
   – Как не раскрывают?
   – Наивняк, или косишь под него? – весело спросил опер. – Ведет следователь дело, колет Васю. Он этого Васю лучше родного изучил. Тут новое дело. Следователь едет, смотрит – сработано чисто, тут колупаться и колупаться. Чего он будет колупаться, он Васю за шкирку: Вася, бери на себя. Вася торгуется, изучает дело, чтоб на вышку не вырулить. Но обычно сделка честная, кодекс листают, меж статьями ползают. Вася торгует зону получше. Следователь рапортует – раскрыто дело. А настоящий преступник, их в триллерах киллерами зовут, – опер засмеялся, – уже пушку почистил, уже валюту промотал, маруху на Канары свозил, звонит хозяину: давай новую наколку, монета нужна. А у нас не воля, у нас все под стеклышком.
   Опер выдвинул тяжелый ящик, достал из него другой, узкий ящик и показал. Там значились склонные к побегу, поджогу, убийству, отдельно значились группировки, их лидеры, их дружба или ненависть друг, если можно так сказать, к другу.
   – У вас там, на воле, пару журналистов щелкнули – это ж ясно, что заказные убийства. Ясно, что из-за денег, ясно, что не отстегнул? А где исполнители?
   – На Канарах?
   – Примерно так. Где деньги – там и кровь. Именно так: вначале деньги – потом кровь, и никогда наоборот. Деньги, жадность, зарвался, не делишься – жди мокрухи. – Опер покачался на стуле. – Вот такие пироганы. Деньги – золотой телец. Схватился за хвост – ударит копытом. Бывает мочиловка и попроще. Типа а-ля ведро водки. – Он нажал кнопку и велел вошедшему сержанту привести такого-то, а мне продолжал рассказывать:
   – У нас шли хлопкоробы, хозяйственники, правильная была терапия, и мы бы с коррупцией покончили, но тут – это мой домысел – мафия испугалась и дала команду начать перестройку. А то масоны, масоны, Горбачев... Может, и мафиози – масоны, только, думаю, мафиози намного важнее. Пока те еще болтают да через газетных и телевизионных шавок готовят мнение, мафиози уже все обстряпали. Жадны, кстати, были эти хлопкоробы. Посылками их заваливали, охрана обжиралась, всем хватало, а положняк – то, что положено, котловое, отдай. Во люди! Кстати, хозяйственников, бывших коммуняк, не любили. Ведь у нас партия была из двух потоков – профессионалы, из комсомола выросшие, и трудяги – с производства. Профессионалы теперь демократы, а трудяги сейчас в дерьме. Когда кто из них залетал, то это было даже для карманников западало. Клиенты дурдомов были, вроде Стародворской: визжала, под сапог бросалась – конечно, у зэков уважение. Ничем не дорожит – их человек. А она себе капитал скребла…
   Сержант доложил, что привел, кого приказано.
   Я встал навстречу мужчине моих лет, который со мной поздоровался очень надменно. Я невольно взглянул на стены кабинета с портретами Кутузова, Суворова, Ушакова и Нахимова. Опер сурово сказал мужчине:
   – Не забалтывайся со своей Англией.
   – С какой Англией?.. – спросил я.
   – Значит, еще один не понимающий, кто правит миром.
   Я невольно засмеялся:
   – У нас здесь все очень по-русски: один сидит, другой охраняет, третий просто так, а все думают о том, кто правит миром. Но эти разговоры всех нас так заездили, что мы уже не понимаем, кто правит Россией.
   – Я тебе дам адрес, – сказал зэк, – передашь, что я уже глотал гвозди и ложки.
   – Зачем?
   – Там поймут.
   Опер вскинул голову от бумаг, хотел что-то вставить, но вновь погрузился в свои раздумья.
   
   
   – Знаешь, почему воры в законе считают себя вправе убивать? – продолжал вопросы мужчина. (Причем я каждый раз должен был спрашивать: почему? – В.К.) – Потому что у них стартовая готовность к смерти. От этого у них сознание своей правоты и презрение к жертве.
   – Это очень по-большевистски, – сказал я.
   – А не по-христиански?
   – Да вы что! Христианин готов к страданиям, но он лишен даже тени мысли о своем превосходстве над другими. Разница огромная. Он умрет, а не украдет, а вор украдет...
   – Но не умрет, – перехватил, захохотав, мужчина.
   – А зачем ты ложки все-таки глотал?
   – Кипиш наводил. Кстати, ты – словесник: кипит, от чего произведено – от кипеть или от шипеть? Ни то, ни то, а от английского хиппи, наше, зэковское, – хипешь. Мастырка по-русски. Я от тубиков брал мокроту, сажал рассаду в легкие, меня на просветку – рентген. А затемнение сверху, косишь под тубика – нет, сиди дальше. Уже и вены вскрывал. Били. А ложки выдрали без заморозки.
   – Может, тебе лучше дотерпеть. Сколько еще? А то выйдешь совсем инвалидом, кому будешь нужен?
   – Да, здесь лучше! – вдруг, себе противореча, воскликнул он. – Я хоть не в законе, но и не козел, фрайера меня слушают.
   Я чувствую, что мне уже пора припечатывать к своему рассказу словарик терминов, но дальше пошло того чудней. Опер подошел к нам и, резко тыча в мужчину пальцем, заговорил:
   – На днях вот что вам всем замастырим. Отчубучим. Вы за счет козлов пасетесь, вам же надо кого-то пинать. А мы вас в отдельный загон, и тех отдельно, тогда повыступаете. Скажи своим на этаже.
   – Это вы своим, кумовским, скажите. – Видно было, зэк струсил.
   – Уже сказали, – сообщил опер. – Пойдет вся ваша отрицаловка в кучу, и начнется поедание. Так что не пали маляву, неси весточку. (Опер объяснил мне: малява – это всего-навсего записка, спалить – не передать. – В.К.) – А зэку твердо добавил: – Ты в халдеях у ментов не был, отмусолился, а у пахана в шнырях побегаешь, и не только в шнырях, в обсосак. А вот с козлами на киче подержим, попрут тебя из блатных? То-то. Давай чеши про Англию, да взад назад. А то раздухарился. Я тя так встрюхаю, ты у меня зашлангуешь, о строгом будешь мечтать, как о турбазе. Герои, – объяснил он мне свою тираду, – благородство у них, видите ли, крысятников не любят. У других воруют, друг у друга нельзя. Рыцарство! Цыть! – сказал он зэку.
   И зэк сник, стал тереть руки, попросил две сигареты, сунул по одной в разные карманы и тихо, но убежденно сказал:
   – В общем, надо оповестить всех, что Англия через Голливуд правит миром. Смотри, кто умней англичанина? Еврей? Нет, он у них в подсобке. Русский? Да, если бы мы жили на острове.
   – Почему?
   – Ну как же, как же, это же теория острова. Англичане – на острове, ум собирается и действует, у нас – просторы, русский ум растекается и воспаряет. Не собрать.
   – Но сейчас-то Россия резко уменьшилась, может, поумнеем?
   – Все! – Опер открыл дверь, крикнул сержанта.
   Зэк уходил со словами:
   – Англичанка, англичанка, вот где корень истории беды и провокаций. Ее сильнее надо ссорить с Шотландией и Ирландией, чтоб отвлекалась...
   Опер повел меня к другому оперу в соседний кабинет. Там было накрыто подобие стола.
   – Посмотри, чем закусываем, – сказал другой опер, – а посмотрел бы, что они жрут. Что они курят. Это здесь, а выйдут, будут жрать тем паче. (Он так и сказал – тем паче. – В.К.)
   В дверь без стука вошел, и даже шапки не снял, и сразу от порога заныл молодой кучерявый зэк:
   – Граждане, хорошее начальство, а ведь обещали, обещали! А врать, дяденьки, маленьким детям нехорошо. Ведь бардак-с, решительный бардак-с.
   – Уходи, марш! Сделаем, – сказал второй опер, но парень не уходил.
   Опер налил ему полграненого стакана. Парень глотанул, утерся, видно, наконец, для этого снятой шапкой и пообещал:
   – Курить я не брошу и пить буду.
   Угостил оперов хорошими сигаретами и отбыл.
   – Он прав, – сказал мой опер, – два раза срок добавляли, третий неудобно.
   – А из-за чего добавляли? – спросил я.
   – Просто так добавляли. Мало ли к чему можно придраться. Знаешь же анекдот про мента, ему на экзамене велели к столбу прикопаться, столб под статью доведет. Он тут же: А? Пьешь? Чашечки фарфоровые завел? А? Струны протянул? Связи заимел? Шпионишь? Ну и так далее. Тут главное, что этот парень – киномеханик, а смены нет. А как зэков без кино оставить, зону разнесут, они же по Ленину живут: знают, что кино – самое сильное и так далее оружие. Киномеханик – один в зоне. Нам ребята обещали посадить киномеханика, да все забывают. Надо напомнить. Года хотя бы на два-три без проблем.
   – Как посадить?
   – Как сажают, так и посадить. Втравить в драку, да и посадить.
   – А нельзя в зоне выучить?
   – Больше возни. Надо готового. Но они ломаются, то ли на что намекают, то ли врут, что нет подходящего. Говорят, есть, но семейные, жалко. Я говорю: тащи женатого, хоть жена от него отдохнет. Говорят: вам же надо современного, а у нас все ваньковатые.
   – То есть можно любого посадить?
   – Киномеханика? Конечно.
   – Нет, вообще.
   
   
   – И вообще, конечно. Ты что, сегодня родился? Ну, будем, – опер поднял стакан.
   – А, например, как начальника посадить?
   – Сложней, чем киномеханика, но тоже не проблема. Но начальники приноровились не сидеть у нас, а стрелять друг друга.
   – Слушай, – сказал мой опер, – нам же надо еще с одним зэком поговорить. Я ж тебе говорил, что с двумя познакомлю. Этот-то, на Англии сдвинутый, – серяк, я тебе большого полета птичку покажу.
   – Сидите, куда вы, – удерживал второй опер. – Только сели, нет, надо бежать. Поговорим! Девки – в кучу, бабы – в кучу, я вам чу-чу отчубучу. А ты наивный или дуру гонишь, что ли, притворяешься, что не знаешь нашего лозунга: «Был бы человек, статья найдется»? Ты еще спроси: бьем ли мы зэков?
   – Спрошу.
   – Бьем. Только то и понимают. Как по тюфяку бьешь, но глаза становятся осмысленными. Мысль пробуждается. Мысль по Марксу овладевает зэком после битья. А как они били и убивали, с мыслью? Парни, вы, как фрайера... куда пошли? Мужчины пьют стоя, а женщины – до дна.
   Мы вернулись в свой кабинет. Через сержанта опер велел привести такого-то.
   – Больше залетают по глупости, – стал говорить опер, как будто мы и не ходили к его напарнику. – Вот у памятника задрал ногу, как собака, и облил подножие. Берем, объясняет: жене, – говорит, – доказал ее правоту. Обзывает, – говорит, – кобелем, я и стал кобелем.
   А кобель не в туалет ходит. Из-за баб, из-за баб… – опер шерстил картотеку. – Порежут друзья друг друга из-за бабы, сидят, а она – с третьим кобелем. А то молодых втравливают бабы в годах. Подцепит дурака, но ей не сам дурак нужен, ей постель приелась, ей шуба нужна. Растравит, он на все готов. Даная у Рубенса хоть и Зевса ждет, а золотишко-то на нее сыплется. Сама, как желе фруктовое.
   Опер побарабанил пальцами по картотеке.
   – Чего-то не ведут. Ну да он птица серьезная. Хотя он знает, что вы (Почему он попятился на вы? – В.К.) придете. М-да. Русские, русские прорубают мировую просеку. Я вот был в Америке по обмену, там опять вспухает проблема черных. Белые сучки на черных падки. Дикнут.
   – Может быть, я уже пойду?
   – Ну что вы! Вот, кстати, словарь. На практике все, конечно, элементарней. Да и вообще, вы знаете, в жизни все элементарней. Наши патриоты видят во всем заговоры, ложи... Все проще: надо кого-то убрать – шелести купюрой. Но это на воле, у нас того нет. Мы, может быть, будем скоро хозрасчетной тюрьмой. Будем камеры сдавать, как сейфы в швейцарском банке. Хочет человек спокойно спать – садись к нам, плати копейку. И нам хорошо, и человек отдыхает. У нас даже так, например, бывает: с воли ищут исполнителя, чтоб кого-то чикнуть, наши зэки не идут – знают, тут не воля, тут глухаря не будет. То есть так делается, что зэк выходит на день-два, делает дело и опять на нары. Но найдут, вычислят, все же повязано. Тем более все знают, что сейчас одного убийства не бывает, что сейчас обязательно убивают убийцу, у Берии научились. Первыми бросают мальчишек. Подцепят на наркоте, на девке, на долге, на подельничестве, мало ли! Сунут мотоцикл или пачку зеленых – надо же отработать. Он берет дружка, на кого указали, того пришивают и, бросив, так сказать, орудие заработка, ожидают дивидендов. Может, и дадут вечерок погулять, потом везут для расплаты: мол, в городе неудобно... А там уж яма вырыта... Вот тебе свежак. Сел банкир. Сейчас же банки лопаются, ну, это якобы лопаются, а на самом деле идиоты сами натащили им денег, слюни текут от обещаний процентов, как таких фрайеров не проучить – надо проучить, грех не проучить. Банк тонет, кого-то надо посадить. Садится кто-то по договоренности. Грозит десятка, купленный адвокат выбивает пятерку, банкиру обещают через год извлечь. Но извлечешь его – еще делись с ним. Легче убить. Мне стукачи шепнут – ищут по зоне киллера. Как в триллере, – засмеялся опер. – Знаю, что в зоне не найдут. Так ведь вольняшку купили. Обстряпали чисто, вывели на лесопилку, «Макаров» с глушителем, «Макаров» – в речку, никто не слышал. А вольняшка куда-то пропал. Вот, кстати, помечу, надо узнать, что с семьей у него.
   Дверь распахнулась, ввели заключенного. Волосы густые, ни одной сединки, лицо гладко выбритое, будто сейчас на совещание, рука крепкая, голос доброжелательный.
   – Простите, не сразу, не мог же небритым.
   – Ладно, беседуйте, – сказал опер. – Если что, я рядом.
   Мужчина посмотрел на меня. Я выдержал взгляд его светлых глаз.
   – Немного непонятно, – сказал мужчина, – кто кого и зачем хотел видеть, вы или я?
   – Может быть, я, но вы вправе не говорить.
   – О чем?
   – По крайней мере, вы можете сказать хотя бы то, что сейчас в тюрьме безопаснее, чем на воле.
   – Вообще-то да, но тоже как сказать.
   – Четкий ответ.
   – Куда четче. Не допрос же. На допросе я бы туфту гнал.
   – Но лично вам здесь нормально?
   – Я же сам сел. Мы решили на триумвирате, что по очереди отдышимся. Решили на поминках у Хмурого.
   – А?!! – я даже вскрикнул. – А я видел, как Хмурого выносили из церкви. В прошлом году. Так?
   Мужчина напрягся.
   – С кем вы приезжали?
   
   
   – Ни с кем. Я проезжал на автобусе, автобус остановился, было не проехать. Старухи сказали про то, что отпевают мафиози.
   – Прогресс. Старухи выучили итальянское слово.
   – А палили на кладбище?
   – Еще как. Из всех видов оружия, а в полночь над рестораном залп из ракетниц. Хмурый, о! – Мужчина понурился.
   – Расскажите про него.
   – Это можно, – сказал мужчина. – Даже нужно. Я-то во многом баран. У меня школа, футбол, соревнования, потом армия, потом охранник у одного бугра, девки, то-се. Хмурый спас. Приблизил и сказал: запомни – ты человек, а не двуногая обезьяна Дарвина, брось все вредные привычки, ложись вовремя и чисти зубы по утрам. Он меня чем протряс, говорил: если тебе дорога родина, будем на нее работать. Он деньги презирал...
   – После того, как их наворовывал? – не выдержал я.
   Мужчина вздохнул.
   – Вам всем нужен ликбез. Хмурый по мокрому делу не работал, карманников, домушников там, медвежатников не привечал. Казино, ресторан, старые буржуи, новые русские, банкиры – вот кто ему отстегивал. Он ведь кандидат экономических наук. Он, по-моему, вместе с Гайдаром защищался, тот пошел в журнал «Коммунист», а ему родина была дорога...
   – Гайдару?
   – Ты что, Хмурому! Хмурому дороже России не было. Он теорию разработал. Говорит: если все продано-перепродано, мы спасем. Для опыта мы покупали чиновников. Неподкупных не обнаружили. Тут еще Гаврик Попов взятки одобрил, вообще пошел завал. Что это остановит? Только страх. Воруют, например, на рекламе: растопырят карман, в него сыплется. Раз скажешь ему, два, не понимает, ну, сам же хочет, так ведь?
   – И тут двойное убийство? А ты говоришь – Хмурый благородный Робин Гуд. Это, как наши демократы называют бандитов.
   – Про Чечню Хмурый еще задолго до Чечни понял. Он с ментами вел переговоры, просил даже не поддержки, а чтоб не мешали побороть ихний клан. Менты облажались. Когда мы для пробы на рынке схлестнулись, то менты не то чтоб нам помогать, наших же уложили. Эх!.. Тогда-то чеченцы и обнаглели. Хмурый летал куда-то, он языки знал, по-моему, в Америку летал, но поддержки не нашел, все России гибели хотят... Он говорил: кругом измена, трусость и предательство, что у России нет друзей. Он не пил никогда, не курил, в карты не играл. А из женщин у него была одна любовь, она потом отравилась. У нас группировка была такая, что даже жвачки не жевали – он ее ненавидел, жвачку. Ничего не боялся – его боялись. Владельцы казино, банкиры перед ним на цырлах бегали. Ему только поглядеть. Они как кролики перед удавом.
   Мужчина, видно было, разволновался, снова закурил, объяснив:
   – Это уж я после его смерти закурил. У нас многое пошло не по нему. – Вот что такое роль личности в истории. Ушел человек, и мы попятились. Меня могут тут и приконопатить, они чувствуют, что я делу Хмурого предан. Но я же маленькая пешка, я же валенок, а Хмурого не воскресить. Хоть бы во сне увидеть.
   – Так за что вы сели все-таки?
   – Не помню, не знаю… – искренне ответил мужчина. – Но есть же юристы, мы им сказали: засветите так, чтоб года на три. Какая разница – за что. Главное – отдыхаю. Но чувствую: они там упираются рогом, разборки идут.
   – Там уж не до России, да?
   – Боюсь, что да, – ответил мужчина. – Но вообще, если даже просто держать чинуш в страхе, и то это оздоровляет обстановку. Они, взяточники и сволочи, должны с дрожью идти к подъезду собственного дома, как пишут в газетах: убит у подъезда собственного дома. Хмурый вот так, бывало, возьмет двумя пальцами нового русского за пуговку и ласково ему говорит: «Ты почему собираешься дом на Кипре строить? Строй, сука, в России. Мы потом твой дом на детский сад переделаем». Он утечку валюты ненавидел. Так же, когда металл воровали. Никто же не знает: мы раз рванули на трех «мерсах» догонять эшелон с цветметом – на Прибалтику уходил. Догнали, остановили. Машиниста связали, но ни капли крови. Потом газеты пишут о крупной операции сотрудников МВД. Смех…
   – И все-таки, простите, я не могу верить в сплошные благородные методы, хоть и открываю для себя неожиданный облик преступника.
   – Хмурый не преступник. Он зубами скрипел, когда хронику происшествий смотрел. У него руки чистые, без наколок. Его, я думаю, – тут мужчина оглянулся, – менты убрали, пусть через кавказцев. Мешал...
   – Но если он чистый? Если на нем ничего не висело, почему бы ему со всеми вами не легализоваться?
   – Как Баркашов? Нет, этот в вожди метит, Хмурый этого не выносил. И потом, как же действовать с преступным миром? Он же секретен, только секретно и можно. Мы, например, сколько подпольных фабрик водочных разгромили, кто знает? А менты накроют десять ящиков сивухи, сразу звонят – герои. Нет, мы спокойно – надыбаем фабрику, у нас же своя служба разведки, и спокойно туда. Когда не ждут – это закон, чтоб без жертв. У нас радиотелефоны, сотовая связь, все путем. Накрываем – первичные продукты на прощанье зажигаем, а их продукцию их же самих заставляем уничтожать. Я вот тогда еще раз поклялся не пить, когда на первой операции чуть не задохнулся. Ацетон же! Чем людей травят! А иностранное питье! Тоже громили. Нарисуют царя – пей, Иван. Нет, Хмурый был мужик правильный. Он понял, где живет, он понял, как надо жить.
   Мужчина встал, давая понять, что больше говорить не желает или что все сказал. В кабинет вернулся повеселевший опер.
   – Отдыхать, – сказал мужчина и попрощался.
   Опер шумно сел, смахнул картотеку в ящик и сообщил, что киномеханика достали, но с воли требуют выставить ящик питья.
   – А этого, – он показал на дверь, куда ушел мужчина, – свои уберут: идейный. На Хмурого ему не потянуть, а чуть что, будет ныть, мол, давайте помнить Хмурого. А те уже, думаю, его проводили отдохнуть, чтоб руки развязать. Конечно, будет ворье постреливать, но ведь и жить захочется красиво. Тут бабье вынудит грабить. А!.. – он резко завял.
   Я тоже засобирался. Опер провожал меня, извиняясь, что я, может быть, не того ожидал от визита в тюрьму.
   – А чего я должен был ожидать?
   – Вообще-то, – вдруг сказал он, – я скажу вам выстраданное: тюрьмы и могилы сейчас полнятся потому, что такая стала культура – она на уровне жваноидов. Всякая похабель киношная и эстрадная, всякие книги про постель и убийства – вот корень зла. Когда интеллигенция науськивает президента канделябрами убивать да когда на страну, в которой живут, гадят, чего ждать? Вы, я вам посоветую, всякой достоевщины не разводите: он процентщицу убил и мучается. Сейчас все проще: приткнул и чай пошел пить. А все – от уровня культуры. Начинали с аэробики да с конкурсов красоты – кончили развратом. А главное – все всё знают, и все катится под гору.
   – Бога не боятся.
   – Тут я не спец, – ответил опер.
   Мы еще поговорили, что тяжело сейчас литературе – язык весь завшивел от жаргонов, иностранщины, техницизмов, профессионализмов, а как выражать современность, как? Опер все-таки хотел писать. Вшей или выжечь, или выморозить – решили мы на прощание.
   Опять я шел через накопители, запретки, опять мой паспорт изучали, что казалось уже смешным после услышанного. Опять я вышел за проволоку, очутившись, для сидящих в тюрьме тоже за проволокой.
   
   



  Copyright ©2001 "Русский Вестник"
E-mail: rusvest@rv.ru   
Error: Cache dir: Permission denied!

Rambler's Top100 TopList Rambler's Top100
Посадка и уход за садом и огородом

технический дизайн ALBION